– Какая там барышня? – поморщился Алексей Петрович. – Я ведь сказал – никого не принимать…
– Очень уж просят, и жалко их – видно печаль какая, – проговорил лакей таким тоном, каким умеют говорить старые слуги с господами, характер которых хорошо известен им.
– Кто ж она такая?
– Приказали доложить, что Соголева, Софья Александровна… Жаль их – ребенок еще совсем.
– И одна?
– Одни-с.
Бестужев велел просить. Лакей пошел, видимо, с особенным удовольствием.
Дверь отворилась, и в кабинет Бестужева вошла Сонюшка в простеньком, темном платье и темной накидке. Она вошла, не осмотревшись, и остановилась у двери, взглянув своими большими черными глазами на Алексея Петровича. Эти глаза, как поднялись на него, так и остались. Она была очень бледна.
Бестужев сделал несколько шагов ей навстречу.
Казалось, эта хорошенькая, маленькая, милая девушка, придя к нему, не знала теперь, что ей делать, и едва ли ясно сознавала окружающее. Правда, видно было, что ее печаль должна была быть велика, если она решилась прийти так. Но она делала над собой невероятные усилия, чтобы совладать со своим волнением. Алексей Петрович, давно привыкший наблюдать людей и понимать их душевное состояние, видел это, а также и то, как она решилась-таки и, тяжело вздохнув, подошла к нему.