– Вы с ума сошли! – взволнованным шепотом заговорила Канних (весь разговор шел по-французски). – Вы потеряете себя… Что вы, как можно!.. Сегодня еще! Вы этим испортите все. Теперь вам нужно быть осторожным. О, я буду следить за вашими интересами, будьте покойны, и не пущу – слышите ли? – не пущу! Как можно!..
– Прошу вас, баронесса, не думать, чтобы сегодня я счел нужным вести себя иначе, чем когда-нибудь, – подчеркнул Литта слово «сегодня» и, строго сдвинув брови, глянул на свою даму.
Канних рассмеялась деланным смехом, прищурив один глаз.
– О, граф, скрытность – конечно, великая вещь, но она не годится между друзьями… А ведь мы с вами – давнишние друзья! Так не играйте роли… Нет, я не могу пустить вас…
В это время Павел Петрович отошел от вазы и направился к дверям. Гости собрались ужинать.
Литте оставалось только вести свою даму к столу, и он повел ее, мрачный, почти сердитый, с нахмуренным, отчаянным лицом. Зато баронесса цвела неподдельно-радостной улыбкой.
– Где, где? – доносился до ее слуха сдержанный шепот.
– Да вот же он… под руку с дамой в платье «нескромной жалобы»… Черный, высокий… А хорош!..
– Так она не в «нескромной жалобе», а в цвете «подавленного вздоха». Теперь вижу… видный такой…
После ужина, за которым особенный фурор произвело золотое плато непомерной величины с бриллиантовым шифром посредине, императрица сейчас же уехала. Великий князь отбыл за нею, и Литте так и не удалось поговорить с ним во весь вечер.