– Лагардин-Нике… господин Шульц… – путаясь, забормотал Литта, не ожидавший ни этой встречи, ни того приема, который делали ему.
– Называйте меня здесь прямо Vetus; брат, я для вас теперь Ветус, и больше ничего.
– Позвольте, – несколько оправившись, остановил его Литта. – Вы меня встречаете, точно заранее ждали меня.
– Конечно, ждали! – спокойно ответил Ветус. – Неужели вы думаете, что мы пустили бы к себе человека, которому не следовало бы быть среди нас? Мы, давая сведения через известное нам лицо отцу Груберу, знали, что он выберет именно вас, по крайней мере, рассчитывали так, и это было ему подсказано. Мы никогда не собираемся здесь, а знак и пропуск, открытые вам Грубером, фальшивы. Если бы он сам вздумал явиться к нам или выдать нас, тут никого не нашли бы. Впрочем, Грубер слишком хитер для этого.
– Но мне было сказано, что я иду к врагам своей Церкви, – перебил Литта.
– Враги Церкви! – усмехнулся Ветус. – Вы увидите, какие мы враги Церкви… нет, граф, не мы враги Церкви, и сегодня же вы убедитесь в противном, если захотите. – С этими словами старик подошел к столу, взял с него знакомую уже Литте цепь с мальтийским крестом и, приблизившись к нему, снова заговорил: – Вы знаете, какая это цепь? Эта цепь и этот крест – один из трех, принадлежавших великому магистру Ла Валету. – Вместе с этим Ветус сделал рукою знак высшей мистической власти и обнял Литту левою рукою, приставив свою ногу к его ноге, колено к колену и грудь с грудью, причем шепнул ему на ухо: – Он жив в сыне!
Литта понял знак, прикосновение и слова. Теперь он верил Ветусу и обязан был хранить в тайне все, что увидит здесь и узнает.
– Вы уже носили эту цепь с честью, достойный брат, – продолжал старик, – наденьте же ее снова; она принадлежит вам по заслуженному праву.
Литта стал на одно колено, и Ветус надел на него драгоценную, древнюю цепь Ла Валета.
После этого он вернулся на свое место и, указав графу на стул, ударил три раза в стол с ровными промежутками, последний раз – сильнее.