– Кому как! – ответил Грибовский. – Для вас, может быть, вздор, а для баронессы это очень важно.
Литта отлично понял, что это был только предлог, очень грубый, чтобы покопаться в его бумагах и отыскать в них что-нибудь подходящее для обвинения более серьезного. Зубов сказался в этом весь. Видимо, он не церемонился с Литтой, потерявшим всякое значение при дворе.
«Еще новая гадость!» – мелькнуло у графа, и он тотчас же спросил:
– Что ж, это по просьбе самой баронессы?
– Это я не могу вам изъяснить, – ответил Грибовский. – Я должен лишь получить от вас письма.
Литта отлично помнил, как, уезжая в Гатчину, сжег и уничтожил все лишние, ненужные бумажки, в число которых попали, разумеется, и те несколько записок баронессы Канних, какие были у него.
– Послушайте, ведь все это не имеет же смысла, – сказал он. – У меня, правда, были записки, но я их уничтожил.
– Если вы будете упорствовать, мы примем должные меры, – возразил на это Грибовский.
Литта видел, что ему только хотелось приступить к этим «мерам».
– Позвольте в таком случае ключи, – добавил Грибовский, стараясь казаться равнодушным.