Роган наклонил голову, а затем спросил:
– Посол женат на племяннице русского вельможи? Литта выпрямился и заговорил смело и твердо:
– Да, отец, на родной племяннице. Вчера на суде я не мог сказать все, потому что это был суд, а не исповедь рыцаря; правда, я вел переговоры с русским послом, и это было сначала единственною причиной, по которой я поехал в его дом, – меня позвали туда, я сам не хотел ехать. И вот судьям я указал только на эту причину, чтобы выгородить имя женщины, которая не заслуживает упрека. Сделанный на меня донос – клевета. Я знаю, отец, вы верите, что мной не нарушено орденской клятвы, – иначе вы не призвали бы меня к себе. .
– Верю, – произнес Роган.
Литта глубоко вздохнул и продолжал:
– Да, я не нарушил клятвы, но испытание, которому я подвержен теперь, слишком тяжело, отец!
– Всякое испытание тяжело, – задумчиво проговорил магистр. – Жить – значит страдать, а страдать – значит копить себе душевное богатство. Наслаждения рассеивают и заставляют беднеть. Всякая боль, принятая с нетерпением, – сделанный шаг к цели… Пусть воля не дремлет, и, чем больше победит она препятствий, тем сильнее станет она.
Литта потупился; он чувствовал, что сердце его борется с разумом.
– Брат Литта, – вдруг заговорил Роган, оживляясь, – вспомни те испытания, которые ты перенес уже, вспомни, из какой борьбы ты вышел уже победителем! Неужели на этот раз ты устрашишься, потому что страх есть усыпление воли? Сколько раз ты, не дрогнув, шел на смерть; неужели теперь у тебя недостанет духа идти навстречу женской лукавой прелести?
– На смерть легче идти, – вздохнул Литта.