При этих словах Елчанинов на некоторое время задумался.
– Нет, ревновать я не ревную! – произнес он уверенным тоном, как человек, хорошо дающий себе отчет в том, что говорит. – Я мог бы ревновать, если бы раньше пришел, первым, а тут первым был он, а я пришел потом, значит, мне ревновать нечего, потому что с ее стороны никакой измены нет: как она любила его, так и любит, а я ни при чем!
– Так что же? Неужели завидуете?
– Маркизу-то? Может быть! Только, знаете, по чести вам скажу, Максим Ионыч, что эта зависть покрывается другим чувством: желанием ей всякого счастья, чтобы ей так хорошо жилось на свете, как сама она этого хочет.
– Так, так! Хорошо вы говорите! – одобрил карлик. Затем его лицо вдруг сморщилось, и он снова расхохотался. – Как это вы сказали? «В минуту полюбишь, а в жизнь не разлюбишь?» Ловко сказано, сударь мой, ловко! Ну, так что же, пойдете узнавать о маркизе?
– Да, пойду! – решил Елчанинов. – Пойдите и успокойте Веру Николаевну! Я отправлюсь, как только приедет леди Гариссон, чтобы сменить меня здесь.
– Да уж об этом не извольте беспокоиться! Я уж тут все усмотрю и обдумаю; будьте благонадежны, все будет сделано, что надо! Миндальное молоко, ежели проснется, и горчичники, ежели голова будет болеть!
– Ну, хорошо! – согласился Елчанинов. – Так я сейчас пойду! Так и скажите Вере Николаевне, – и он с необыкновенной поспешностью собрался и ушел.
Он поспешил потому, что ему еще нужно было зайти домой за ключом, который он оставил у себя.
Дома, входя, Елчанинов спросил у денщика, тут ли Станислав? Спросил больше для порядка, так как был уверен, что поляку некуда было уйти.