Она вся дрожала от бешенства, сердце у нее билось и в висках стучало. Она сделала над собой страшное усилие; судорога пробежала по ее лицу, чтобы остановить ее, она до боли закусила губу.
Она подошла к столу открытого буфета, нашла стакан лимонного питья и, достав из кармана хрустальный флакончик, не сосчитать капель плеснула из него в стакан. Она сделала это, повернувшись спиной к Станиславу, с тем чтобы он ничего не мог видеть.
Впрочем Станислав стоял посредине террасы, с опущенными руками и головой. Он был в таком подавленном состоянии, что не заметил бы ничего, если бы даже прямо на его глазах она приготовила страшное питье.
Леди оглянулась на Станислава, и только глаза горели у нее злобным огнем, но рот и остальные черты улыбались.
– Не стыдно ли тебе, Стасю! – заговорила она сдавленным, тихим голосом. – Что ты сделал со мной? Ведь ты видел, какой я теперь стала, но неужели ты думал, что, приди ты ко мне тихо и мирно, я прогнала бы тебя? Зачем же ты поддался увещаниям моих врагов и дозволил соблазнить себя? Разве, ворвавшись так грубо, как ты это сделал, ко мне, ты можешь этим вернуть мое расположение?
Станислав дрогнул. Его губы зашевелились, и он, с трудом управляя ими, едва произнес ей в ответ:
– Откуда ты знаешь, что меня кто-то уговаривал?
– Я знаю это, потому что сам ты не решился бы на такой поступок! Ведь ты же любишь меня до сих пор?
– Зося! – воскликнул Станислав. – Правда твоя, я люблю, люблю тебя.
Вид у него был очень жалкий, но он, заслышав в голосе леди ласку, хотел взять именно своим жалким видом. Он был очень несчастен, очень жалел себя, и ему хотелось, чтобы его пожалели.