— Что же, говорили с ним? — спросил Артемий.
— Говорил. Велел завтра чем свет на ученье роту собрать… маршировать, должно, учить будет… Прошел бы с наше — тогда бы и учил… Шутка сказать, ученье!
— А как зовут его?
— Кого, офицера-то? фамилия немецкая… в прошлом вот году пруссак победу одержал…
— При Лейтене, — стал вспоминать Артемий. — Росбах…
— Росбах, не Росбах, а как-то похоже…
— Уж не Эйзенбах ли? — переспросил Артемий.
— Эйзенбах и есть… Он самый… А ты что же, сударик, знаешь его, что ли, что так удивился?
Артемий долго оставался, молча и неподвижно опершись на руку, в неловкой и случайной позе, как привстал. Известие оказывалось еще более странным и неожиданным.
— Одного Эйзенбаха я знаю, — проговорил он наконец. — Черный он, глаза черные!