— Как стоишь? — крикнул он подступая. — Голову… плечи… Рано в сержанты попал… молод еще, так я тебя выучу…
Говоря это, Карл чувствовал, что его так и подмывало говорить дальше.
Артемий стоял не шелохнувшись. Поэтому, как бы для того, чтобы показать, что он знает сам, что спрашивает, потому знает службу, Эйзенбах продолжал:
— Устав известен тебе, а?… Помнишь, что в нем про сержанта сказано?… — и, забрав глубоко грудью воздух, он отчеканил, словно по-писанному: — "На нем лежит зело многое дело в роте; того ради нужно, чтоб он дослужен был от нижнего чина, дабы знати мог все свои надлежащие поступки".
"А сам-то ты дослужен?" — подумал Артемий.
И вдруг ему стало неудержимо смешно, потому что он подумал о том, как сегодня вечером солдат Федор, которого «обижали» Фридрихом, будет представлять эту сцену и вертеть талией так же вот, как и барон, и говорить грубо, но похоже подражая его голосу.
Эйзенбах видел в лице Артемия насмешку, и, чувствуя угрюмо устремленный на себя взгляд остальных людей, тупо смотревших на него, как на человека, который хочет учить их чему-то, когда они знают уже самое главное в жизни, то есть как люди умирают, он как будто понял, что его щеголеватый мундир, а главное — не менее мундира щеголеватая горячность, не совсем-то уместны здесь. Но это было лишь минутное просветление, которое Карл счел за слабость и поспешил заглушить в себе.
Он глянул опять на Артемия; в глазах того так и светилась улыбка.
Отступившая было злоба Карла снова нахлынула, и с большею еще силою, потому что был перерыв. Сердце забилось у него, дыхание сперлось, в глазах потемнело.
— Ты… — задыхаясь, сквозь зубы, проговорил он, — ты смеяться надо мной?… — и рука его с сжатым кулаком поднялась наотмашь.