Карл нетерпеливо дернул полу мундира.
— Молчать, не разговаривать! — вдруг совершенно неожиданно для себя выкрикнул он, но тут же подумал: "Глупо, очень глупо сердиться". Однако он все же сердился и, главным образом, на себя за то, что все еще никак не мог наладить свои отношения к роте.
В это время откуда-то справа к зычному гулу, утомившему уже с утра ухо, присоединилась вдруг мелкая перекатная трескотня, точно груду мелких досок повалили в яму.
"Что это?" — опять удивился Карл, не узнавая ружейного огня.
В воздухе протяжно, жалобно и весело зажужжали быстрые, словно пчелы, беспокойные пули.
"Только не кланяться, только не кланяться! — повторял себе Карл, делая усилие подавить всякое поползновение нагнуться. — Пора и нам начинать", — решил он наконец и подал команду.
Он весь был в волнении. Солдаты, напротив, делали свое дело с каким-то непонятным спокойным трудолюбием, с тем самым выражением, с которым мужик наваливается на соху и ворочает ее всем своим существом.
Утро разгоралось, но было еще в самом начале. Враг, очевидно, подходил, но из-за застилавшего теперь все кругом дыма никого и ничего не было видно.
"Ну, поскорей бы уж, поскорей!" — повторял себе Карл, сознавая свое бездействие и будучи готов умереть от нетерпения.
С непривычки, от запаха порохового дыма, от бессонной ночи, от треска и грохота жаркого дела, от радости так быстро и неожиданно попасть в сражение и, главное, оттого, что он с утра ничего не ел и не пил. Карл мало-помалу пришел в состояние, близкое к опьянению, когда голова начинает кружиться и мысли путаются, и всякое движение захватывает дух. Он уже совершенно бессмысленно твердил теперь свое: "Поскорей бы уж!.." — ходил, кричал, поднимая руки, воображая, что ободряет солдат, и не замечал, что старик-капрал стал уже относиться к нему опять с тем же деловитым презрением, с которым сказал ему пред самым выступлением: "Эх, ваше высокоблагородие!"