Торичиоли сел. Барон опустился на стул против него.
— Да, — начал было он опять, но тут же не выдержал, глаза его заморгали чаще, и слезы закапали из них.
— Вы все о сыне, о своем Карле! — проговорил Торичиоли очень-очень нежно и склонил голову на сторону.
Эйзенбах, силясь удержать непослушные слезы, глянул сквозь них на итальянца, как будто говоря этим взглядом: "А разве я могу, разве мы с моей Луизой можем думать теперь о ком-нибудь другом?"
Торичиоли вздохнул и вдруг сказал:
— Но знаете, барон, иногда известия, в особенности с войны, бывают ложны.
Барон махнул рукою:
— Думали мы так… пробовали думать, но нет, это верно. Не утешайте напрасно!.. Вы ведь говорили, что тот молодой человек сам видел.
— Но вашего сына могли неприятели поднять в числе раненых и держать затем, как пленного.
Глаза старика барона, широко открытые, остановились на Торичиоли; он смотрел на него уже тем неподвижным взглядом, каким смотрят люди, готовые помешаться.