— Я люблю, — сказала Ольга.
— Дальше?
— Я вижу отца. Какой он строгий! Он — бедный: он не знает, что, запрещая мне счастье, губит меня. Но он не изменит своей воли… Ах!.. Что я вижу!.. Мне жаль себя!.. Я вижу гроб, белый, глазетовый, и я лежу в нем… Цветы… все плачут… И отец плачет. А сделать уже ничего нельзя… ничего. Нет, я хочу жить… За что?… Разве жизнь нехороша?… Я люблю жизнь. Не надо этого гроба!
На бесстрастном лице Шенинга промелькнула тень сострадания.
— Так ищите средства! — сказал он.
— Его нет. Если не дадут мне счастья… только оно одно спасет меня.
— Ищите! Постарайтесь найти!
— Нет.
Шенинг опустил голову. Ему жаль было молодости и красоты Ольги, ее первой девственной любви, свидетельство силы которой он только что видел, и он захотел помочь по мере своих сил этой девушке, душевную драму которой случайно узнал он, попавший в дом ее отца вовсе не для того, чтобы входить в тесную жизнь этого совсем стороннего для него дома.
— Вы хотите спросить меня еще что-то? — проговорила Ольга.