— Дверь так дверь! — согласился Гурлов, и они направились к двери.
— Постоите, я один справлюсь, — сказал Чаковнин и налег на нее плечом.
Как только они завозились — свет в павильоне погас. Но они в жару работы уже не заметили этого.
— Эй, ухнем! — натужась, пропыхтел Чаковнин.
Дубовая дверь, уступая его силе, затрещала, подалась. Он надавил еще; дверь хрустнула, разломалась, соскочил замок, и Чаковнин, толкнув ее руками, отворил ее.
За дверью стоял полный мрак, но, едва Чаковнин и Гурлов вошли во внутрь, как несколько рук охватило их, блеснул открытый вдруг потайной фонарь, и не успел Чаковнин отмахнуться, как его повалили, и среди шума, барахтанья и крика на него навалилось несколько дюжих молодцов, окручивавших его веревками.
Нападение было так неожиданно, что ни Чаковнин, ни Гурлов не успели опомниться, как уже, связанные, лежали на полу.
— Верти, верти его веревками плотнее! — слышался голос распоряжавшегося князя, и лишенного уже движения Чаковнина плотнее обматывали веревками.
Он пробовал было барахтаться, но увидел, что напрасно: связан он был крепко. Князь хихикал от удовольствия. Открытый теперь фонарь довольно ярко освещал и самого Каравай-Батынского, и человек пятнадцать его челяди, возившихся кругом.
Гурлов, тоже связанный, искал глазами Машу. Но ее не было. Слышался смеявшийся женский голос, однако, это был не Машин голос: это актерка Дуня, ткача дочь, хохотала в тон князю: