И сознание довольства и удачи не покидало его.
Солнце вставало уже, когда он подъехал к распутью, где стоял трактир.
Жизнь здесь только что просыпалась. Окна были еще закрыты, но деятельный немец-хозяин поднялся уже и стоял на крыльце в холстинном своем халате и ночном колпаке.
Чагин издали заметил его, и толстая фигура немца показалась ему особенно симпатичной, главным образом потому, что помимо всех радостей явилось еще новое сознание, что наконец сейчас можно будет хорошенько вымыться и лечь отдохнуть после бессонной ночи.
– Вот как? Вы уже встали? И не боитесь утреннего холода? – спросил Чагин, подъезжая к крыльцу.
Немец ответил приветствием и добродушной улыбкой и сказал, что не боится холода, так как привык.
«Будить Лыскова или не будить?» – рассуждал Чагин между тем, слезая с лошади, и, несмотря на знакомую ему любовь Лыскова ко сну, все-таки решил разбудить его.
– А что, мой товарищ спит еще? – спросил он.
Трактирщик приподнял колпак и, видимо, не расслышав, расплылся только своей широкой улыбкой.
Чагин повторил вопрос.