— В таком случае, нужно его немедленно разыскать и сказать в полицию, чтобы приняли меры…
— Нет, маман, теперь разыскивать Ореста бесполезно, потому что если он не является, то, значит, он в таком виде, что лишен всякого сознания! Он проспится, явится сам, и тогда я все выясню и сделаю! А жаловаться на него тоже нечего, потому что просто не надо было давать ему это!
— Но как же мне, миленький, быть перед Наденькой?
— Вот отвезите ей двадцать рублей и скажите, что это дали за медальон… Вероятно, он больше и не стоит.
— Да, он был самый простенький!
— Ну вот и отлично! Скажите, что за него дали двадцать рублей, а потом уж мы разберемся…
Анна Петровна, успокоенная мудростью своего сына, повезла Наденьке двадцать рублей.
А между тем протрезвевший Орест, как и рассчитывал Саша Николаич, явился к нему по собственному побуждению. Вид у него был необычайно жалкий. Он, видимо, сильно страдал, разумеется, от винного перегара, а не от угрызений совести.
Лицо у Ореста было жалкое, сморщенное, голову он держал набок, руки беспомощно болтались, как плети, и, в особенности, были трогательны непомерно поднятые, и потому особенно короткие, брюки Саши Николаича.
При всяком другом случае Николаев, увидев эту фигуру, наверняка расхохотался бы. Но тут он был крайне рассержен, потому что дело касалось не его, а посторонних, да еще не кого-нибудь, а Наденьки Заозерской. И в первый раз за все их долголетние отношения Саша Николаич накинулся на Ореста: