— Позвольте вручить вам, драгоценный гидальго, — заявил он Саше Николаичу, — вашу семейную реликвию в полной неприкосновенности… Вместе с тем, я приношу тысячу извинений, что стал невольной причиной исчезновения этой книги! Но в таком случае вы, главным образом, должны пенять на самого себя и собственную вашу суровость по отношению ко мне. Однако твердость вашего характера наскочила на мою изобретательность…
— Да полно вам молоть вздор! — остановил его Саша Николаич. — Ну, принесли молитвенник, и я очень рад этому!.. Надо скорее позвать господина Тиссонье и отдать ему молитвенник…
Орест, развалившись в кресле, положил ногу на ногу и, серьезно подумав, заявил:
— Совершенно согласен с вами и уже заранее вижу ту радость, с которой почтенный француз примет этот молитвенник; он будет счастлив, а я, бедный, останусь в полном огорчении!.. — и Орест, глубоко вздохнув, опустил голову.
— Почему же в огорчении? — спросил Саша Николаич.
— Потому что с утра не имел во рту ничего, кроме зубной щетки.
— Вы опять пить?!
— Гидальго!.. Это слово «пить» мне не нравится совершенно!.. И потом, уверяю вас, что нынче в высшем обществе принято пить водку; я могу это доказать моим знакомством с господином Люсли…
— С кем, с кем? — переспросил Саша Николаич.
— С господином Люсли… с тем самым, с которым мы на торгу набавляли цену на молитвенник, а потом он не побрезговал в своей колеснице отвезти меня в трактир. Вы вот этого для меня не делаете, гидальго!..