Не подозревая о том, какие грозные враги стоят на её пути, «Артемида» шла на юг, чтобы обогнуть с востока остров Эгину. Эгина в ту пору враждовала с Аттикой, но невдалеке от южной оконечности острова стояла первая афинская триера «Сигей», начальное звено той огромной цепи, которой Гиппий думал опутать Тиманфа.
Внушительный вид был у этого военного корабля, которым командовал капитан Мегакл. Длина его достигала ста локтей,[40 — 45 метров.] ширина пятнадцати локтей, [6 — 8 метров.] и он мог поднимать десять — двенадцать тысяч пудов груза. Немало требовалось людей, чтобы двигать такую громаду в безветрие. Три палубы имела триера, и на каждой палубе располагалось по пятидесяти гребцов, двадцать пять с каждого борта. Обязанностью гребцов было только грести, подчиняясь сигналам надсмотрщика — ударам в барабан или гонг. Непосредственного участия в боях они не принимали.
Битву вели воины. Их на триере было пятьдесят. Парус поднимали и опускали матросы, они же управляли рулём.
Сто пятьдесят гребцов, пятьдесят воинов, пятнадцать матросов — вот каков был экипаж одной триеры! И, если вспомнить, что пятнадцать таких триер караулили Тиманфа на морских путях, выходило, что тиран Гиппий послал на охоту за одним человеком более трёх тысяч людей — огромную силу по тем временам. Удастся ли маленькой «Артемиде» обмануть врагов и прорваться на свободные просторы моря?
* * *
Тем временем на «Артемиде» происходила странная церемония. Когда пассажиры вышли после сна на палубу, Демарат подошёл к Тиманфу.
— Сейчас ты и твои товарищи узнаете секрет «Артемиды», — сказал он, — но твои друзья должны поклясться подземными богами, что никому не откроют тайну судна без моего разрешения!
— Ты шутишь, Демарат! — изумился Тиманф.
— Ничуть, — серьёзно возразил навклер. — Всякий, входящий на палубу «Артемиды», даёт такую клятву. Исключение только для тебя и твоих семейных…
У древних греков клятва подземными богами была самой страшной; она давалась торжественно, при особой церемонии. Дававший клятву укалывал большой палец правой руки иглой или остриём ножа и выпускал несколько капель крови в разрыхленную землю. При этом он говорил: