А тот, запинаясь, винится, что не донес ее ужин. Галя с откровенным огорчением всплеснула руками.
Меня Сергей не отпускает -- куда ты, надо же хоть обогреться.
И вот он возлежит халифом среди сонма одалисок. А я тихо злюсь: да разве не могли они сварить хоть кашу, хоть картошку своей голодной повелительнице? Или партийное самолюбие запрещает комсомолке кухонную возню? Дубины стоеросовые!
Различаю среди "стоеросовых" стройную Соню Виноградскую и еще одну девушку, красивую, кареглазую, кажется, Аню Назарову30.
Идет глупейшая игра, еще более пошлая, чем та, давешняя, с пожилой дивой в обжорном ночном притоне. "А он не бешеный?" "Пощупаем нос. Если холодный, значит, здоров!" И девицы наперебой спешат пощупать -- каждая -- есенинский нос. "Здоров!" "Нет, болен, болен!" "Пусть полежит!"
Есенин отбивается от наседающих "ценительниц поэзии".
-- Нет, ты, ты пощупай! -- повернулся он вдруг ко мне, и сам тянет мою руку к своему носу.
Прекращая глупую забаву, я тихо погладила его по голове, под злобным взглядом Галины коснулась губами век... и заспешила на волю: мне еще ползти на Волхонку в свою промерзшую конуру, печку топить, а завтра вставать чуть свет.
Сергей пытается меня удержать.
-- Мы же не поговорили... о главном.