-- Ты в уме, Сергей? -- и уволакивает его.
А через несколько часов Есенин подкараулил меня, когда я собиралась уходить.
-- Пойдем вместе, -- роняет он.
Точно и не было давеча его грубой выходки. Я говорю о пустяках.
-- Какая у вас и сейчас легкая поступь, -- замечает Сергей. Я думаю о своем. И через минуту слышу:
-- Все-таки вы удивительная женщина!
Промолчала. Думаю про себя: чем же "удивительная"? Что ничего от тебя не требую, ничем не корю? Но ведь я с самого начала так поставила: ребенок будет не твой, не наш, а мой.
Вспыхнуло в уме: а всю ли ты правду сказал, что стихи о бабушке? Они и о ней, о родной твоей матери тоже!37
НУ, ЕСЕНИН!
Лето двадцать пятого года. Я на даче. Под Ленинградом, в Вырице. Это чуть не в шестидесяти километрах от города. Зато здесь хоть сухо. Дачу сняли вместе с Сахаровой -- она заняла верх, я внизу. Анну Ивановну соблазнило, что я держу "живущую" няню -- можно будет, уезжая в город, оставлять на нас детей. А ездить ей часто -- у нее что-то вроде волчанки, лечится. И странное дело: без этой огромной язвы на лице она воображается просто красавицей! Так во всяком случае кажется моей маме (она гостит у меня на даче). Лицо у Анны Ивановны очень милое, но вряд ли даже в первой молодости была она впрямь красива.