На Петре Авдеевиче был коричневый фрак, лиловый жилет, пестрый шарф, стразовая булавка, блестящие запонки, и панталоны, полосатые до крайности. Цирюльник придал голове его запах бергамота, смешанного с поджаренным маслом, оставшимся, вероятно, на щипцах. Лацканы же фрака и носовой платок заражены были восточным букетом пачули.
Пройдя длинную анфиладу комнат, далеко не столь роскошную, на глаза Петра Авдеевича, как покои села Графского, он повстречал хозяйку в дверях спальни.
– Здравствуйте, сосед! – воскликнула графиня с такою же точно улыбкою на устах, с какой обыкновенно встречала она соседа своего месяц назад. – Очень, очень рада видеть вас; наконец вы в Петербурге, сосед! – прибавила она, протянув ему свою ручку.
– Я приехал не сегодня, ваше сиятельство, а как приказать изволили, то есть как раз к заутрени светлого Христова Воскресенья.
– Что же вы делали до сих пор и почему не были еще у меня?
– Я был, ваше сиятельство, но люди ваши не допустили меня.
– Быть не может.
– Божусь!
– Но когда же? мне ничего не сказали.
– Я заходил, ваше сиятельство, поздравить в утро первого дня.