– Что возьму? да что дашь, можно сказать, что дашь, – спросил городничий.
– Черт меня возьми, если я что-нибудь понимаю, – проговорил Петр Авдеевич, не слушая городничего.
– Это значит, дорогой мой, – продолжал торжественно Тихон Парфеньевич, – что ты пришелся мне, старику, по сердцу, а придись Тихону кто по сердцу, так Тихон отдаст ему не только тройку лошадей, а старуху свою отдал бы, да никто не возьмет, – прибавил хозяин, и все общество, за исключением штатного смотрителя, покатилось со смеха. После чего городничий взял Петра Авдеевича за руку и повел в конюшню. Андрей Андреевич последовал за ним, а позеленевший Дмитрий Лукьянович почесал себе нос, кашлянул несколько раз и, стараясь принять спокойное выражение, подошел к сидевшей в углу Пелагее Власьевне и попросил, злобно улыбаясь, позволения сесть возле нее.
– Стулья не мои, – отвечала не совсем благосклонно Пелагея Власьевна.
– Вы, кажется, не в приятном для меня расположении сегодня?
– Как всегда, я думаю!
– А я думаю иначе.
– Как вам угодно!
– Мне угодно думать иначе.
– Думайте себе, никто не мешает, – отвечала Пелагея Власьевна, отворачиваясь.