– Ты плакала, матушка? – спросила мать, – вижу, что плакала.
– Это так, маменька, ничего, – отвечала Пелагея Власьевна, утираясь платком.
– Так ничего, что и нос распух; взгляни-ка в зеркало, – страшно, сударыня.
– Право, ничего, маменька.
– Ты, пожалуй, выйдешь так при гостях, чего доброго? разодолжишь просто!
– Это пройдет.
– Пройдет, пройдет, а слезы-то так и текут. По каким причинам, сударыня? скажите, пожалуйста, уж не влюбились ли?
– Ах, маменька! – проговорила Пелагея Власьевна, напрасно стараясь удержать новый слезный поток, который, струясь вдоль носа, распространялся по всей нижней части лица. – Ах, маменька, зачем вы это говорите?
– Затем, моя милая, чтобы ты не наделала глупостей; а влюбилась, плакать нечего и выделывать из лица своего бог знает что не нужно; старайся понравиться, будь весела, любезна; во время прогулок не молчи, как давеча, не отнекивайся, а разговаривай, шути; быть судьбе и будет; девка ты в поре, засиживаться нечего; захочешь – понравишься.
– Да захочет ли он, маменька?