– Любили ли вы когда-нибудь? – спросил меня Старославский, неожиданно прерывая свой рассказ.
– Продолжайте, – отвечала я рассеянно. Меня почти оскорбил вопрос его в эту минуту… И какое ему дело, любила ли я, ma chиre? He правда ли, что вопрос был неуместный?
«Вечер кончился; на рассвете гости взялись было за шляпы… я торжествовал! Меньшая дочь стояла рядом со мною; мы смеялись, но только мой смех был непринужденный; ее же уста едва двигались, а глаза хотели плакать – так по крайней мере казалось мне. Вдруг у двери слуга – в руках его серебряный поднос, уставленный бокалами шампанского. Зачем это? Впрочем, по-видимому, удивлялся я один; прочие гости окружили слугу и, разобрав бокалы, обратились к кому-то. Смотрю: хозяйка кланяется… кланяется и старшая дочь… пусть себе!.. но кланяется и третье лицо – пожилое, обернутое в белый галстух…
Да чему же и дивиться?… То был жених старшей дочери, а в тот вечер пили здоровье обрученных; гости знали и не удивлялись… я узнал… и выехал из Москвы через час…»
– И вы не презираете вашей возлюбленной, мсье Старославский? – воскликнула я вне себя от негодования.
– Презирать? – повторил он, смеясь. – Полноте, да за что же? Объяснилось, что у жениха дом, и дом с лавочками; сверх того, деревня и несколько паев по откупам – жених выгодный! Мать упросила дочь пожертвовать собою для блага меньшой сестры, которой, по словам матери, присутствие старшей мешало сделать партию. Она проплакала целую ночь и, так сказать, пожертвовала собою для блага сестры. Я встретил ее три года спустя, в той же Москве (прибавил спокойно Старославский); она показалась мне очень довольна своей судьбою. То, что принял я за любовь и страсть ко мне, было не что иное, как желание угодить матери скорым замужеством, при помощи необыкновенной способности приноравливаться ко всем характерам. Например, я любил Шопена, она играла пьесы его неподражаемо. Супруг ее страстен к русской литературе и к яблоням: юная супруга восхищается произведениями первой и сажает вторые. Разумеется, первое время разочарования моего казалось мне тяжким, невыносимым; но, по здравом размышлении, я нашел, что едва ли не сам я был виноват… Однако довольно, – сказал Старославский вставая, – солнце село, а употреблять во зло терпение ваше я не считаю себя вправе.
– Но рассказ ваш не кончен, – воскликнула я, – в нем недостает нравственного заключения.
– А я и не подумал о нем! – отвечал, смеясь, Старославский.
– Хотите, придумаю я?
– Чрезвычайно обяжете!