— Живой! Живой наш сапёр! — крикнул Иван Лукьянович и замахал в воздухе лопатой, легко, как палкой. — Всё в порядке!
На какую-то долю секунды высокий Иван Лукьянович увидел Левашова раньше других. Тот поднялся в окопе и принялся трясти головой, склоняя её то на одно плечо, то на другое, — так делают, когда в уши наливается вода.
Трос разметало взрывом, и его снова пришлось наращивать.
Взрыв следовал за взрывом, потрясённая земля и всё живое испуганно внимали им.
Трава отшатнулась от свежих воронок, припала к земле, легла плашмя, не в силах выпрямить стебли.
Сквозь щели в бревенчатых потолках землянок и блиндажей осыпался песок.
Дед Анисим то и дело крестился, сидя в своей привычной позе — свесив ноги, опершись жилистыми руками о край печи, будто собираясь спрыгнуть.
Дребезжали в избах вновь вставленные стёкла.
На тонкой ножке подпрыгивал глобус, стоящий на шкафу в школе.
Взрывной волной выплеснуло дождевые капли, блестевшие в лиловых чашечках цветов на могиле Скорнякова, и стебли их облегчённо выпрямились, избавленные от непосильной тяжести.