— Дедушко, а что, Нюрка Пахомова, верно, комсомолка?
— А кто ж ее знает, может, и комсомолка. Чего-то все на собраньях зачастила ругаться. Раньше не слышно было, а теперь в каждое дело встревает… — И неожиданно захохотал: — Фу ты, малина-ягода, а я думаю, кто это кричит? — он откашлялся и, погладив бороду, сказал. — Ты, Семеновна, вечерком-то приходи ко мне, почаевничаем, вспомним всякое. А если хошь, так и вообще останавливайся у меня…
— Ну, чего уж я буду вас стеснять, у нас и родные есть. К Александру пойду.
Пелагея Семеновна зашагала дальше. Полинка за ней.
— Эй, Семеновна! — закричал пастух. — Слышь-ко, совсем забыл тебе сказать. Потапа-то Новикова помнишь, поди? Такой еще, с лысиной, — и старик повертел над голевой рукою. — Так, ежели помнишь, то он новый дом себе отстроил. Ничего себе дом, подходящий… — И побежал к стаду, грозя батогом пестрой корове, нацелившейся на картофельное поле.
У самой деревни, на выгоне, Пелагея Семеновна повстречала свою соседку. Опять начались расспросы. Подошли еще колхозницы. Теперь уже Пелагея Семеновна еле успевала отвечать. Полинку окружили девчата. Все нашли, что Полинка изменилась, похорошела и располнела, стала похожа на Груню. Полинка тоже еде успевала отвечать. Она видела — все на нее смотрят, все слушают. Глаза у нее блестели от удовольствия. К ней подошел высокий юноша в косоворотке с большими серыми глазами. Он долго жал ей руку и все удивлялся, какая она стала взрослая. Полинка тоже дивилась, глядя на Николая, — таким он стал красивым парнем.
— Приходи к нам на собранье, — сказал он.
— Ладно. А чего у вас за собранье?
— Об идеологической работе, — старательно выговорил Николай, — интересно.
— Приду.