Павел покосился на Хромова. Ему очень не нравилось, что гость из райцентра так интересуется пустой болтовней Поликарпа Евстигнеевича. Чего доброго, еще обкрутит его тонкогорлый, да и пролезет в председатели.
— Берет! — ликующе воскликнул Хромов. — Да еще как берет-то! За тридевять земель она морковный запах учует и придет. Да это что! А на валерьянку ловили?
— На что? — протянул удивленно гость.
— На валерьянковы капли?
— Интересно.
— Тут, значит, дело такое. — Хромов завертелся на лавке. — Берешь, значит, хлеб и мочишь его в валерьянке. Потом, значит, из него катаешь шарики, с горошину. А потом бросай эти шарики в воду. И что будет! Потеха! Она, рыба-то, как наглотается этих шариков, так у ей от такого дела пена начинает бить из жабер, дышать ей, бедняжке, становится нечем, и она теряет сознание и кверху брюхом всплывает. Тут, значит, ее только сачком и подцепляй, — и Поликарп Евстигнеевич тоненько, словно икая, засмеялся.
Гость из райцентра от удивления даже раскрыл рот.
Клинов понимал: необходимо действовать. Ничто так не уничтожает авторитета, как едкая насмешка. Но что сказать про этого тонкогорлого старикашку, если он в любую минуту мог сконфузить Павла, попрекнуть старым, рассказать, кем он, Павел Клинов, был до переселения. К счастью, прибежала Настя и позвала отца. Поликарп Евстигнеевич нехотя ушел. Клинов несколько секунд покашливал в кулак, потом нагнулся к плечу приезжего.
— Насчет рыболовства он у нас мастер. С ума сходит по рыбке. Как говорится, хлебом не корми, — усмехнулся Павел. — Но скажу одно: не серьезный он человек. Я вот тоже любитель, но в меру. Основное мне — общественное дело блюсти. К тому же, если ловить, так сетью, чтоб государственный интерес иметь.
Человек в кожаной куртке пристально взглянул на Павла Клинова.