— Даю слово, товарищи, честно работать! — сказал Клинов. — Вот этим хлебом клянусь!
— Ура! — насмешливо крикнул Витька Лапушкин и стал подскакивать. Но на него прикрикнул Поликарп Евстигнеевич и, торопливо шагая, подошел к Павлу Клинову.
— Сколь знаю тебя, еще по Ярославской, никогда ты так не говорил. Значит, дошло до тебя настоящее… Потому и… держи свое слово, Павел Софроныч, и… — и Поликарп Евстигнеевич, ничего больше не сказав, пожал ему руку.
Молотьба шла безостановочно. Надо было торопиться отдать государству ссуду, которую колхозники получили на весенний сев, надо было еще и потому спешить, что во многих домах старый хлеб подходил к концу. День и ночь гудел движок, день и ночь подвозили с полей возы со снопами. Уже большая скирда соломы возвышалась рядом с ригой, уже две сотни мешков свезли в амбар и ссыпали зерно в сусеки, а с полей еще везли и везли снопы.
Однажды, под вечер, у недостроенной избы-читальни, в одной из комнат которой временно расположилось правление колхоза, остановилась машина. Из кузова вылезла Елизавета Щекотова. Громко стуча сапогами, она вошла в большую комнату.
За столом сидел Кузьма.
— На трудодни мы нынче выдадим колхозникам много хлеба, — говорил он, — при этом мы полностью рассчитаемся с государством по ссуде, засыплем в сусеки семенной фонд на будущий год и еще останется у нас для страхового фонда шесть тонн хлеба… — Увидав остановившуюся у дверей Елизавету Щекотову, он замолчал.
Она поздоровалась, отвесив всем общий поклон, вступила в полосу света и, как будто ничего не произошло и не уезжала она никуда, по-прежнему грубовато сказала:
— Что это как уставились на меня? — но тут же потупилась и тихо добавила: — Может, помешала я вам, так я только на минуточку…
Ее усадили за стол. Ждали, что она скажет.