Алёнушка и сама не знала, что отвеять. Кто там? Неизвестно, кто! Только не свои, не партизаны…
Раздался грохот, в дверь застучали прикладами, странно и крикливо зазвучали за дверью немецкие слова.
Шурка вцепился в Алёнушку.
— Не отпирай! Не отпирай! — в ужасе повторял он. — Не отпирай!
Грохот раздался сильней. Даже рамы зазвякали в окнах. Алёнушка отвела Шуркины руки, ни жива ни мертва вышла в сени и открыла дверь. Немецкие солдаты, гремя сапогами и прикладами, вошли в избу. Они были угрюмые и раздраженные.
Шурка не успел во-время убраться с дороги — ему дали подзатыльник, и он отлетел к печке. Он больно ударился об угол, но даже не охнул, а только весь задрожал и прижался к стенке.
Немцы прошли прямо в горницу, заглянули на печку, на полати. Тускло отсвечивали их железные автоматы, с шинелей падал снег, и на пестрых дорожках оставались темные следы. Громкий непонятный говор наполнил горницу.
Один из них, видно начальник, подошел к Алёнушке:
— Где партизаны?
Он был сутулый, с большим подбородком. Глаза его глядели неподвижно и тяжело, как свинцовые гирьки.