Алёнушка вошла в горницу, сняла темные занавески с окон. Засверкали и заискрились морозные узоры. Стало светло в избушке, наступило утро.
И тогда немцы поняли, что в избушку никто не придет. Они заговорили громко и раздраженно. Те, которые дежурили в сенях, вошли в избу, и снова стало тесно от зеленых шинелей и железных прикладов.
И тут немцы дали волю своей злой досаде. Они сорвали со стен еловые ветки. На столе начертили свастику — будто огромный черный паук сел на стол. Раздался треск и грохот — кто-то сбил прикладом шкафчик с посудой. Начали шарить на полках. Стащили с полатей овчинный дедов тулуп и Алёнушкин полушубок. Один, долговязый, с огромными ногами, подошел к Алёнушке и закричал что-то, показывая на ее валенки. Алёнушка сняла валенки и подала ему. Немец попробовал их надеть, но они ему, может быть, только на нос годились бы. Он со злостью швырнул валенки об стену. И вдруг рванул Алёнушку за ворот кофточки и выхватил наган. Шурка, не помня себя, закричал диким голосом и повис на руке у немца.
— Оставь, — небрежно сказал начальник, — это потом… Придем еще раз.
Он сказал это по-немецки. Шурка с Алёнушкой ничего не поняли.
Долговязый оттолкнул Алёнушку и спрятал наган в кобуру.
Немцы ушли.
В распахнутые двери стремительно ворвались холод и ветер.
Когда затихли в лесной глубине голоса солдат, Алёнушка вскочила и крепко обняла Шурку.
— Шурка, Шурка, — и плача и смеясь, крикнула она, — мы живы! И наши живы! Ты понимаешь это или нет?