Петя Хорошавский наклонился над сундуком, худенькие плечи его вздрагивали.
— Ты на меня не обижайся, — сказал я глухо и примирительно, глотая слюну. — В роспуск все дерутся. — Хочешь, я помогу собрать тебе вещи? Завтра я взбутитеню Критского…
Я потянулся к мешку. Петя молча оттолкнул меня и вытер наскоро слезы.
— Меня тоже, брат, избили. Меня так, брат, избили, — лгал я Пете, — так меня отчехвостили, я прямо еле ноги унес, ей-богу!
— Уходи от меня! — прошептал Петя.
Я не уходил. После продолжительного молчания я заявил:
— Если тебя кто-нибудь будет обижать, ты только кликни меня, я его разлимоню, до свадьбы не заживет.
Тут я порылся в карманах и вынул перочинный нож.
— На, бери мой ножик. Дома у меня есть другой, еще вострей, ей-богу!
Никакого ножа у меня дома не было. Было жалко дарить Пете ножик завьяловской стали, но очень хотелось задобрить Петю. Петя поднял на меня длинные мокрые ресницы, подарка не взял… Я положил ножик на мешок и поспешно отошел от Пети. С этого и началась наша продолжительная и верная дружба. Остаток вечера я дебоширничал: в умывальной, присоединившись к другим бурсакам, наполнял жестянки водой и лил ее со второго этажа на головы поднимающихся по лестницам, после дрался на кулачки и был изрядно побит.