— Я ничего, — бормочет Ваня, не глядя на мать. — Ты только не плачь, товарищи увидят.
Мать торопливо вытирает глаза платком.
Белобрысый, словно перекрученный жгутом Крестовоздвиженский уже собрал в углу раздевальной банду; после непродолжительного совещания, притворяясь беззаботным, он приближается к Ване и к матери и, поровнявшись с ним и, насколько хватает сил, оглушительно чихает. Ваня еще ниже опускает голову. Банда исчезает, но спустя несколько минут из разных закоулков все громче и громче несется:
— Культяпый, культяпый, культяпый!..
Бурсаки квакают, шипят, мяукают, брешут, верещат. Никого не видно; попрятались в пальто на вешалках, за колонны, за дверями. Ваня делается совсем угрюмым и еще больше чуждается матери.
— Это они тебя, Ваня, дразнят? — спрашивает она подавленно. Глаза у нее темнеют, губы дрожат.
Ваня, насупившись, молчит.
— Какие безобразники! Пожаловался бы на них кому следует. Что же это такое: повидаться не дадут.
— Культяпый, культяпый!..
— Пожалуйся на них, они в кровь изувечат, доносчиком обславят.