— Рад, — ответила.
— А сладил-то все это как?
— Поклялся им, побожился, что жениться на мне не женится. Присягнул им — теперь они спокойны: пусть его утешается!
— Хоть и обидно, — говорю, — да все тревоги такой не будет. А, может, после…
— Попусту и не надейся, — перебила меня, — он пуглив больно. Не всякую ведь любовь в люди показать хочется, милая! Как не цветно наряжена, не красно убрана, то дома, в уголке под лавку хоронят: «Сиди, любовь, утешай меня, а в люди не выходи, — осудят люди и хозяина пристыдят».
— Ах, Саша, — говорю, — он любит тебя!
— Ах, себя-то самого еще больше любит, скажу тебе.
— Нет, не греши, Саша. Это его просто обошли, отуманили; потерялся он, а любить любит. Как убивался по тебе!
— А вот как. Мальчишка из чужого сада себе яблоко добудет, и бьют его за то, — ведь он плачет, а яблоко отдать не хочется. А спроси-ка ты — признаться-то стыдится.
— Все ты, Саша, горе себе выискиваешь, словно им только и живется тебе.