Она шла очень быстро; в лице ее не было ни кровинки, но глаза ее изумительно блестели.
— Где ты пропадала? — раздался голос иерейши.
— Я в лесу была, — отвечала Настя.
Голос ее, всегда сладостный и звучный, был теперь еще звучней и сладостней обыкновенного, и не слышалось в нем ни малейшей тревоги, никакого трепета.
Я ринулся разыскивать Софрония.
Я сбегал в Волчий Верх, я проникал в Белый Яр, в березняк, — я исследовал весь лес, останавливаясь на каждом шагу, прислушиваясь, окликал Софрония то тихим, то громким голосом; я два раза возвращался к его жилищу и, находя двери замкнутыми, постукивал в его окошечко, — я его не обретал. Наконец, снова отправясь к Большому Яру, я встретил деревенского мальчика Кондрата, известного птицелова, в праздничное время всегда бродящего по лесу, и спросил его, не кидал ли он Софрония.
— Видел, — отвечал Кондрат.
— Где? — вскрикнул я. — Где?
— В дубнячке. Они шли с Грицком в Болиголово.
— В Болиголово! — вскрикнул я.