На шум выбежала иерейша и подняла вопль. Раздались хриплые бас и тенор, прозвучал нежный голос Насти: "Не забывай, я не забуду!", оханье пономаря — сгустившиеся сумерки скрывали все — я только видел быстрое движение теней.
Забыв о собственной безопасности, не внимая моленьям матери, я одним прыжком очутился у попова крылечка.
Телега уж съежала со двора.
— Софроний! Софроний! — крикнул я, обезумев от горя.
— Прощай, Тимош! — ответил он. — Авось еще свидимся!
— Ведите ее! ведите! — говорил отец Еремей.
— Проклятая! Проклятая! — кричала иерейша.
— Ведем! ведем! — пищал жалобно пономарь. — Ох!
— Зачем меня вести? — прозвучал голос Насти. — Я сама пойду.
Лизавета вынесла свечу, и ее трепетный свет на мгновенье озарил потерянную, рыдающую и клянущую иерейшу, пономаря с приличным обстоятельству выражением сочувствия и ужаса, искаженный лик пастыря и пленительный образ Насти, белейший от белого мрамора и, подобно мрамору, спокойный.