Она была бледна, уста ее дрожали, и слезы текли из глаз.
— Во имя отца и сына и святого духа! — рек отец Еремей, простирая над главою смятенной жены мягкую десницу и возводя исполненные благоговения очи горе.
Македонская буйно отстранила от себя пухлые персты, бывалый всесокрушительный гнев сверкнул в отуманенных слезою очах, и громоподобная нота снова послышалась в голосе, когда она вторично воскликнула:
— Что она? Говори! говори! Куда ты ее засунул?
— Дочь наша в святой обители, — ответил отец Еремей, несколько возвысив свой протяжный и кроткий голос: — господь сподобил ее…
Громкие рыданья иерейши заглушили его слова.
В шуме этих рыданий потерялись и сочувственные вздохи подбежавшего с поклонами и встречными приветствиями пономаря.
— Закабалил! закабалил! — восклицала рыдающая Македонская.
— Я утомлен путем, ослабел, — пойдем! — проговорил отец Еремей, взяв ее за руку. — Смирись пред испытанием, посланным от господа!
— Злодей! — вскрикнула Македонская, тщася вырвать свою руку.