— Ты, Тимош?
Голос у нее так успел измениться за эти немногие часы, что: я вместо ответа подбежал к ней и посмотрел ей в лицо.
Она слабо мне улыбнулась.
Я весь похолодел; сердце мое мучительно сжалось. Я глядел на ее впалые глаза, на бледное, вдруг осунувшееся лицо, на два яркие розовые пятна на щеках, и мне вдруг представилось погребальное пение, черные ризы, мерцающие свечи, зияющая могила…
— Тимош, — проговорила она, — поди поближе. Послушай…
Она не договорила, закашлялась, охнула и схватилась руками за грудь.
— Болит? — спросил я, сдерживая рыдания.
— Нет, ничего…
Потом, как бы забываясь, прошептала:
— Душно, душно… Где окно? Где дверь? Отвори, отвори… Душно!