— Матушка тебя кличет… ты матушке надобен…
— Зачем? — спросил я, слегка упираясь.
— Надобен, надобен… скорей, Тимош, скорей, — лепетал он скороговоркою.
— Зачем? — повторил я снова, упираясь.
— Да ты это чего кобенишься-то, а? — вдруг раздался грозный голос Македонской. — Тебе это какое дело, на что ты надобен, а? Ах ты, пострел! ишь разбаловался как! Прямой ты шалопай, отец дьякон, как погляжу я на тебя: так распустил мальчишку, что срамота! Ну, ты, свиненок, поворачивайся! Ступай за мной! Ну, двигайся! Ты что, косолапый, что ли?
Она привела меня в свою, знакомую уже мне опочивальню, где рядом с пространным пуховым ложем под ярким пологом висела плетеная колыбель с плачущим младенцем.
Македонская дала ему рожок и тем его мгновенно успокоила.
— Качай его! — повелела она, кивая на младенца. Я повиновался.
Не удостоив меня дальнейшим объяснением, Македонская удалилась.
Не без любопытства устремил я взоры на невинное и несмысленное творение, лежащее в колыбели.