Спустя пять дней после вышеописанного приключения, в одно прекраснейшее осеннее утро я с вновь присмиревшим моим патроном развлекались игрою в фофаны.
Я, сдерживая мятежно бунтующее сердце, покорно предавался давно опостылевшей забаве, напряженно прислушиваясь в то же время к долетавшему из приемного покоя зычному голосу отца Мордария, прибывшего, судя по тону его речей и по нередко рокотавшему смеху, в веселом расположении духа.
— Ну-ка, покрой вот эту кралю! Ну-ка! — говорил мой собеседник, несколько оживляясь.
Я равнодушно крыл или столь же бесстрастно объявлял свою несостоятельность.
— Лучше в мельники! — сказал он, наконец, с неудовольствием.
— Ну, в мельники, — отвечал я беспрекословно.
— Больших козырей и красных мастей вам! — вдруг раздался в открытое окно чей-то незнакомый, звонкий и веселый голос.
Вертоградов выронил карты из рук, а я вздрогнул от изумления.
У самого окна нашего стояла, неслышными шагами, как кошка, подобравшаяся, улыбающаяся, уже зрелых лет монахиня.
— Благословите, батюшка! — умильно обратилась она к Вертоградову.