На что Софроний, бросив беглый взгляд по указанному мною направлению, спокойно отвечал:
— Пускай себе поглядит: не сглазит. Мы захотим, так и мы на нее поглядим.
— А Настя не глядит, — сказал я и с тайным упованием услыхать что-нибудь успокоительное и поддаваясь желанию облегчить свою думу разговором о милой мне девице.
Но Софроний или нашел мое замечание праздным, не стоящим ответа, или пропустил его мимо ушей. Он был в этот день вообще озабочен.
— Настя совсем не похожа на Ненилу, — сказал я, не отступивший при первой неудачной попытке.
— Да, не похожа, — отвечал Софроний.
Я искоса глядел на него, стараясь по лицу его угадать, насколько враждебно отнесется он к пленившему меня неприятелю, и заметил, что на его устах мелькнула, как молния, улыбка, — улыбка, какая бывает при внезапно явившемся среди заботных дум и тяжелых мыслей приятном воспоминании: она вдруг озарила его лицо, подобно тому как яркий луч солнца, пробившись из-за туч, озаряет покрытую тенью равнину.
— Настя веселая, добрая, — сказал я, ободренный вышепомянутою улыбкою.
Для выражения пленительности ее и добродетелей в моем детском словаре не нашлось иных слов, кроме «добрая» и «веселая», и только это заставило меня быть кратким в изъявлении похвал.
— Ты разве ходишь к ним? — спросил Софроний. — Кажется, ты туда не заглядываешь?