Затем он начал шептать еще тише, и я не мог уж ничего разобрать.
— Что ты! — сказал отец. — Тебе померещилось! Я сам видел, как он нынче поутру остановил Софрония и так с ним разговаривал…
— Целует ястреб курочку до последнего перышка! — отвечал пономарь, моргая то тем, то другим оком и с самым зловещим выражением.
Встревоженный отец в тот же вечер спрашивал Софрония:
— Софроний, чего ты закручинился? Что там у вас с ним? Говорят, он у тебя попортил…
— Не поймал, так и вором назвать не могу! — ответил с некоторым раздражением Софроний.
— Ну и слава богу! ну и слава богу! Это ты справедливо говоришь… и хорошо рассуждаешь… Так чего ж ты кручинный ходишь?
— Да на свете больше печали, чем радости, а я как та Маремьяна старица, что за весь мир печалится! — ответил Софроний с улыбкою.
Но улыбка эта была исполнена горечи и не разъяснила, а еще пуще омрачила его угрюмое лицо.
— Конечно! конечно! — проговорил отец. — Больше печали, чем радости! Гораздо больше!