Отшельницы, уже начинавшие относиться к новопожалованной сестре подобострастно, стремительно кидаясь на хрустальную тарелку, лепетали:
— Дай, сестра Олимпиада… дай… — и каждая старалась овладеть помянутою тарелкою как некиим сокровищем, между тем как сестра Олимпиада с сугубейшею небрежностию и высокомерием возглашала:
— Не суйтесь так! Подайте смоквы!
— Клади по две… по две… — еще с вящею томностию говорил молодой иерей, — по две…
Затем, чрез несколько минут, он лепетал едва внятно:
— Можно по три… по три…
Наконец, дошед до изнеможения, он смыкал вежды и тем давал понять, что удовлетворен.
— Расчеши бороду, сестра Олимпиада… — говорил он, не открывая глаз.
Сестра Олимпиада брала гребенку и начинала расчесывать густые космы грязных волос.
— Сестры! поднимите меня! Я ослабел!