— Коханку мой!
Таким светом глаза ее лучились только при виде Тео, и голос по-особенному теплел, произнося слова родного языка. А Джек, лишний, смотрел на все это без горечи, без ревности, но сердце его больно сжималось. За многие годы он к этому привык, и, однако, боль была все так же остра. Это неизбежно, и надо смиряться и не роптать. До последней минуты его беспредельная преданность будет радовать Елену меньше, чем одно прикосновение ярких крыльев этого мотылька; и все же она любит его, любит так сильно, как только может любить кого-то, кроме Тео, и притом — не поляка. «Он для нее — сама Польша, — снова, в который раз, подумал Джек. — А что ему Польша? Все равно что мне — Эльдорадо».
Тео со смехом выбежал из комнаты, унося огромную охапку лилий, а на плече — мурлычущего черного котенка, осыпанного до самого кончика хвоста золотой пыльцой. Дверь за ним затворилась — и свет в глазах Елены померк.
— Как ему сказать, Джек? Омрачить его душу — святотатство: он — светлый Бальдур[116]Бальдур — в скандинавской мифологии — бог добра и красоты..
Джек наклонился, поправил ей подушку и стал подбирать упавшие лепестки.
— Позволь, я ему скажу, мама, — заговорил он, не глядя на нее.— Может быть, от меня ему будет не так тяжко это услышать, тебе профессор Брукс запретил волноваться.
На лице Елены отразилась внутренняя борьба.
— Нет, милый, — сказала она, помолчав. — Мы ему ничего не скажем. Не надо омрачать ему нынешнее лето. Не забудь, осенью у него концерт. Если он расстроится, он будет хуже играть, а ведь первое выступление — это так важно! Да и зачем ему знать: я... я пока еще не так часто чувствую боли, а он в сентябре опять уедет в Германию. За это время он ни о чем не догадается...
Джек наклонился и грустно поцеловал ее.
— Как хочешь, мама. Кроме нас с тобой, никто знать не будет.