Намеренно не замечая протянутой им руки, она вошла в лодку и, не глядя на него, опустилась на скамью. Карол взялся за весла, и лодка отчалила от берега.
— Зачем об этом спрашивать? — проговорил наконец он, перестав грести. — Все мы делаем, что можем, и умираем, когда должны умереть.
Голос Оливии задрожал от гнева:
— Я спрашиваю вас об этом потому, что все время думаю: отдавали ли вы себе отчет в том, что делаете, когда вовлекали его, почти мальчика, в эту вашу политику?
Карол серьезно ответил:
— Было время, когда и меня долго мучил этот вопрос. Но, повзрослев, я перестал об этом думать. С годами появились другие заботы.
— Более важные, чем судьба человека, которого вы, может быть, погубили?
— Более важные, чем чья бы то ни было судьба. Она бросила на него негодующий взгляд.
— Позвольте узнать, где вы обрели это олимпийское спокойствие, с которым решаете, что более и что менее важно?
— В Акатуе.