— Суховата? Это верно. Дик Грей тоже говорил мне, что я суховата. Но в этом есть свои преимущества. Тебе не кажется, что прежде чем открывать папку, с нее нужно вытереть пыль? Дай я сделаю это сама, тряпкой орудуют совсем не так.
Среди рисунков, небрежно засунутых в папку, оказалось много скомканных и грязных, а некоторые были разорванные и обгоревшие. Большей частью это были грубые наброски углем или цветным карандашом: руки, ноги, искривленные стволы деревьев, изогнутые ветви. Попадались и сцены из сельской жизни: грызущиеся собаки, дети с котомками за плечами, старики за беседой, бабы у колодца. Несмотря на незрелость и даже неправильность самих рисунков, они поражали глаз страстностью изображения, мощной жизненной силой. Даже Оливия, ничего не понимавшая в живописи, видела, что мускулы рук и ног были кое-где изображены неправильно, но необыкновенная живость, бьющая через край сила и энергия, отчаянная воля к жизни, запечатленные в образах, заставили бы и более искушенного, чем Оливия, критика забыть о технических недостатках.
— Разве ты никогда не наблюдал животных или природу в состоянии покоя? — сказала Оливия, кладя листки на стол. — На твоих рисунках все куда-то мчит, словно подхваченное вихрем.
— Зато теперь я вижу их в состоянии покоя.
Он смотрел на скульптуру мертвого сокола. Оливия проследила за его взглядом.
— Если ты называешь это состоянием покоя... Ты собираешься сжечь рисунки? Не надо.
Она взяла у него из рук большой рулон бумаги, перехваченный бечевкой, и стала ее развязывать.
— Здесь ничего нет, — поспешно сказал Владимир. Оливия подняла голову.
— Ты не хочешь, чтобы я видела эти рисунки? Тогда не стану, прости, пожалуйста.
Держа рулон в руках, он посмотрел в сторону, потом протянул рисунки Оливии.