Нашел чем потчевать! Ее не удивишь
Сукроем хлеба, хлеб ей не в новинку;
Она сама, коль надо, бьет суда
И вволю хлеб, родная, добывает.
(Встает.)
Нет, Волгу-матушку не так благодарят;
Вот мой подарок будет ей дороже!
(Оборачивается лицом к реке.)
Эх ты, Волга, матушка-река,
Приютила ты, не выдала меня,
Словно мать родная, приголубила,
Наделила вдоволь славой, почестью,
Златом, серебром, богатыми товарами;
Я ж тебя ничем еще не даривал,
За добро твое ничем не плачивал!
Не побрезгай же, родимая, подарочком,
На тебе, кормилица, возьми!
Тут он хватает княжну и бросает ее в реку.
— Володя, — прервала Владимира Оливия, повернувшись к нему с рисунком в руках, — по-моему, это просто талантливо.
К ее удивлению, он заговорил с горячностью, которой она никак от него не ожидала:
— Да какой там талант! Не бывать вороне соколом! Неужели ты не понимаешь, что я просто дурачился — портил зря хорошую бумагу, сработанную честным тружеником, а не таким бездельником, как я, вообразившим, что раз я дворянин, то могу бить баклуши, есть даровой хлеб и считать себя славным малым! Чем я лучше пьянчуги Вани или картежника Петра? Разве только тем, что одежду не так пачкаю. Знаешь, как мужики называют мое увлечение лепкой? Барской причудой. И они правы. Они будут правы даже тогда, когда перережут нам всем глотки. Единственное оправдание нашей жизни в том, чтобы помочь им освободиться от еще худших паразитов, чем мы сами. А вот этого-то мы и не сумели сделать. От безделья и пустого чванства мы все прогнили, насквозь прогнили! Ох, уж эти барские причуды!
Втиснув рисунки в папку, он отшвырнул ее в сторону. Оливия не спускала с Владимира глаз.
— Когда ты так говоришь, я теряю всякую надежду тебя понять. Смысл твоих слов не доходит до меня.
— И никогда не дойдет!
— Володя!
С минуту он стоял у окна спиной к Оливии, глядя на проливной дождь. Потом, пожав плечами, повернулся к ней.