— Ничего, мне не больно.
Его усадили в сани. По бокам сели конвойные. Владимир оглянулся. Рядом стоял офицер, отдавая распоряжения жандармам, а те, нахмурив лица и опустив глаза, молча слушали. На пороге стояла жена дворника, громко плача и крестясь. Перепуганный, поднятый с кровати Костя, наспех одетый в чью-то шубу, цеплялся за подол матери и отчаянно всхлипывал. Оливии около них не было. Она стояла возле саней, ресницы ее заиндевели, над непокрытой головой кружились снежинки. На лице ничего нельзя было прочесть, как на грифельной доске, с которой все начисто стерли.
— Анна Ивановна, — окликнул Владимир жену дворника, — заберите Костю, он простудится.
Услышав свое имя, ребенок вырвался из рук матери, залез в сани и, рыдая, припал к Владимиру.
— Володя! Володя! Почему тебя увозят?
— Костя! — закричала мать. — Сейчас же иди назад! Иди назад, негодник!
— Почему? — продолжал всхлипывать тоненький голосок. — Почему ты уезжаешь? Смотри, как холодно!
Мадейский шагнул вперед.
— Уберите ребенка, — приказал он жандармам.
Мальчик оглянулся и, увидя около себя хитрое лицо с узкими глазками и растянутым в улыбке ртом, еще крепче прижался к Владимиру.