– Неужели вы тоже. раскрасили себе лицо? И им, наверно, польстило, что белый человек последовал их обычаю?
– Конечно. И раскраска приходится очень кстати: позеленев от страха, приятно сознавать, что этого никто не заметил. Может быть, потому и возник такой обычай.
Маргарита бросила на Феликса быстрый взгляд.
– Не правда ли, было бы гораздо удобнее, если бы мы могли намалевать наше притворство на лице, вместо того чтобы лгать поступками?
– Н-например, п-притворяясь мужественными, когда нам на самом деле страшно.
– Хотя бы. От этого мы только трусим еще больше. А когда мы притворяемся, что расположены к людям, которых на самом деле ненавидим, то становимся к ним еще более несправедливыми.
– Мне кажется. Ромашка, – вмешался Рене, – этот грех не особенно отягчает твою совесть. Лицемерием ты страдала, лишь когда была еще совсем крошкой. Ты скоро от этого излечилась. Теперь те, кто тебе не по душе, обычно догадываются об этом.
– Разве? – спросила Маргарита и подняла глаза, но не на брата, а на Феликса, который невинно ответил:
– О, я думаю, что им это все-таки удается, если они только не безнадежные тупицы.
Глаза их встретились, и оба рассмеялись.