Для него было большим потрясением узнать, что в жилах его возлюбленной течет хотя бы капля презренной французской крови. Он считал Францию страной бесстыдных женщин и безмозглых щеголей в кудрявых париках — безнравственных папистов, которые пожирают лягушек и улиток.
Его угрюмое лицо заставило Уолтера улыбнуться.
— Всего только прабабушка, Генри. Неужели вы не можете простить одной восьмой? Я думаю, что случилась самая обыкновенная вещь: прадедушка Норсфилд влюбился в нее.
Генри незачем было проглатывать свое «вот дурак!», потому что Уолтер, по-видимому, разделял его мнение.
— При дворе Карла Второго она славилась умом и красотой и, без сомнения, очаровала беднягу. Потом у него были все основания пожалеть об этом. Кончилось тем, что он спился. Она была жестокой женщиной.
— Это сразу видно, — сказал Генри, — да и распутницей к тому же.
— Судя по всему, да. Впрочем, быть может она не так уж в этом виновата.
Все твердые нравственные принципы Генри встали дыбом от такой преступной снисходительности.
— Плохая жена — и не так уж виновата? Я вас не понимаю.
— Сперва был плохой муж. О ее юности мне почти ничего не известно, но я слыхал, что в пятнадцать лет она была взята из монастыря и стала третьей женой развратника, который был втрое старше нее. Чего же можно было ждать после этого? Ей не исполнилось еще и восемнадцати, когда он дрался из-за нее на дуэли и был убит.