События и жизнь метали пишущую братию во все стороны.
В 1918–19 гг. я снова встречаюсь с Есениным в Москве. В серой меховой куртке, веселый, улыбающийся Сережа зазывает меня по пути в пристанище литераторов — в «Кафе Поэтов» на Тверской. Он шел от А. Мариенгофа. Но это был уже не тот худенький белокурый паренек — Лель, как его называют некоторые критики и каким я встречал его раньше. В его округлившемся лице и голубых глазах просвечивала тайна. Есенин нес необычайную силу гипноза: он мог овладевать своим собеседником не только словами, но даже молчаливым взглядом или своеобразным наклоном головы.
— Я слышал, ты выпускаешь вторую книгу стихов? — спросил меня за столом Есенин, заказав обед и кофе.
Я показываю ему гранки «Свирели». Он пробегает с начала до конца все стихотворения.
— Так… Помню, встречал в журналах. Да! Хороша наша лирика, — сделал он ударение над словом «наша», имея в виду лирическую поэзию вообще. — Только не по сезону сейчас она. Из пушек надо палить, понимаешь, из пушек! В таком урагане не услышат теперь ведь это…
Вскакивает из-за стола и убегает в комнату правления кафе и выносит оттуда мне с надписью «Радуницу» и «Исуса Младенца».
— Вот! Сейчас под руками остальных книг не имею, прости.
К нам подошел огромный, лохматый желтый пес. Есенин отдал ему с тарелки недоеденное мясо и, потрепав по лохматому загривку, улыбнулся:
— Иди отсюда, да смотри — сам не попади на жаркое. Теперь это случается.
Заговорив о деревне, Есенин рассказал, как приезжал к нему из деревни отец.