Мы разделись. Тамара распахнула стеклянную дверь и сказала:
— Они пришли, батоно!
Комната, в которой мы очутились, была высока и просторна. Через огромные окна струился ровный зимний свет. На тахту, на которой мог бы свободно улечься великан, спадал со стены пушистый ковер. Над ковром висели оленьи рога. На золотых с черным узором обоях висели картины в тяжелых рамах и кинжалы в оправе. На круглых столиках стояли узкогорлые глиняные сосуды. На паркете распласталась бурая медвежья шкура. Посредине комнаты стоял черный овальный стол. У окна, в глубоком покойном кресле с высокой спинкой, сидел старик с серебристыми вьющимися и мягкими, как шелк, волосами и пушистыми усами. Лицо его было все в мелких морщинках.
— Прошу прощения, что не мог выйти навстречу, — сказал он. — Прошу вас, подойдите ко мне.
Мама подошла к художнику и протянула руку.
— Я очень рад, дорогая! Вас зовут Ниной, не так ли? Георгий много говорил мне о вас. А где же Никита?
— Никиток, — позвала мама, — подойди к Шалве Христофоровичу.
Художник погладил меня по голове и улыбнулся. У него были черные, ясные, совсем молодые глаза.
— Сядьте, рассказывайте, — попросил он. — Когда вы приехали?
Мама рассказывала, а я разглядывал картины — горы в снегу, апельсиновые рощи, бульвары с пальмами, море, в котором борется с волнами корабль. Большая картина стояла на мольберте, завешенная серым холстом.